В. Критицизм

ТРЕТИЙ ОТДЕЛ. Главные философские направления

I. Направления теории познания

§ 36. Отрицательный критицизм или скептицизм.

1. Под именем «критицизма» следует здесь понимать все те философские направления, которые, относясь с сомнением к проблемам познания и попыткам их разрешения, критически их исследуют и при таком исследовании стремятся избегать предпосылок, не поддающихся критическому обсуждению и оказавшихся годными лишь вследствие того, что они не встречают возражений. Поэтому общая точка зрения критицизма — точка зрения исследования способности по знания и его источников, — исследования, по возможности свободного от предпосылок. В этом стремлении к полному беспристрастию и справедливому взвешиванию доводов за и против различных мнений критицизм одинаково нейтрально относится к двум противоположным направлениям, эмпиризму и рационализму, между тем как сами эти направления покоятся на том, что принимают на веру известные положения, возникающие, разумеется, под влиянием опытных фактов. Критицизм считает прежде всего необходимым исследовать правомерность таких положений; при этом для него открывается возможность или одновременно отклонить притязания обоих направлений, или примирить их, склоняясь в известных вопросах к эмпиризму, в других — к рационализму. По этому отношению к другим направлениям, смотря по обстоятельствам, более отрицательному или более положительному, в критицизме можно различать две формы: отрицательный критицизм или скептицизм и положительный критицизм или критицизм в собственном смысле слова.

2. Между обоими направлениями отрицательное, скептицизм, — более древнее. Сверх этого, среди всех гносеологических направлений скептицизм раньше получил свою окончательную форму: уже в античной философии он достиг той точки зрения, за пределы которой он не мог уже перешагнуть, ибо это — точка зрения абсолютного сомнения ко всем источникам познания и ко всякой деятельности разума. Однако, рядом со скептицизмом в его законченной форме выступает скептическое направление в более умеренной форме: новейший скептицизм, обыкновенно играющий в руку других определенных направлений. Таким образом, скептицизм нового времени является или в форме одностороннего скептицизма эмпирического или рационалистического, причем первый оспаривает достоверность априорных методов познания, второй — достоверность опыта, или в форме критического скептицизма, отрицание которого не направляется односторонне против каких-либо определенных положительных доводов. Это историческое замечание, свидетельствующее, что скептицизм до известной степени развивается в направлении, противоположном развитию прочих течений, доказывает только, что известный эмпирический закон, по которому легче оспаривать, чем доказывать, имеет значение также и для общей истории развития философских проблем. Рядом с этим следует, однако, заметить, что остроумие, с которым древние скептики выдвинули свое сомнение, не только принадлежит к удивительнейшим проявлениям человеческого мышления, но помимо этого вообще является могущественным вспомогательным средством философского познания благодаря противодействию, оказываемому скепсисом другим направлениям.

3.  Первые зародыши скептицизма, приведшие к выработке адекватного ему метода, встречаются у элеатов и в школе Гераклита. Указывая на элеата Зенона, ка»с на изобретателя диалектики, Аристотель уже оттенил, вместе с тем, высокое значение скептического направления для методического логического воспитания мышления. В действительности очень важно, что со скептицизмом вообще для нас в первый раз выступает резко очерченный логический метод. Как у Зенона, так и у Кратила, развившего скептицизм, в зародыше находившегося в гераклртовской философии, он состоит в существенных чертах в разложении понятий на противоречащие друг другу признаки, откуда потом делается заключение к несостоятельности самих понятий. Так, Зенон разлагает понятие движения на геометрические места, пробегаемые телом при своем движении, и на времена, в течение которых тело при своем непрерывном движении остается в каждом пункте; Кратил разлагает понятие течения на течение, как целое, мыслимое неизменным, и на непрерывно изменяющиеся частицы воды. Из противоречия обоих факторов понятия потом делают заключение к неосновательности этого последнего; понятие движения уничтожает само себя потому, что движущееся тело ни в каком из пройденных мест не остается в течение какого-либо заметного промежутка времени; понятие течения — потому, что оно при беспрерывном изменении всех своих частей никогда не остается одним и тем же.

4.  Таким образом, это самое раннее скептическое движение состоит в диалектике понятий, которая действует в интересах априористического направления, ополчаясь против понятий, почерпнутых из опыта; наоборот, скептицизм, выступивший в софистике и будучи направленным против конструкций предшествовавшей натурфилософии, имеет эмпирический характер. Протагор и Горгий, оспаривая возможность общезначимых понятий, ссылаются преимущественно на изменчивость чувственного восприятия, на субъективные различия человеческих представлений и мнений.

Обе тенденции потом объединяются в позднее выступившем скептицизме Пиррона и его последователей. Судя по аргументам этих скептиков, собранным более поздним последователем их учения, Секстам Эмпириком (в III веке после Р. X.), их главные доводы в пользу скептицизма, с одной стороны, — противоречивые показания различных чувств и, с другой, — неприменимость самого общего понятия естественно-научного объяснения, причины. «Если мед кажется желтым на глаз и сладким на вкус, то которое из этих свойств должно быть действительным свойством самой вещи?» Далее: «если из двух вещей, А и В, А является раньше В, то как она может быть причиной последней, ибо причина без своего действия не существует? Если А и В одновременны, то по какому признаку я могу решить, что А — причина В, а не наоборот? Таким образом, как бы ни представляли себе отношение между А и В, ни в каком случае нельзя его мыслить необходимым, причинным». Итак, этот ранний скептицизм уже направляется против того понятия, которое и в новейшее время сделалось преимущественно мишенью для эмпирической критики. Но сомнение Пиррона одновременно касается и чувственного опыта, поэтому его результат — уничтожение истины вообще. Однако, для самих пирронцев — ив этом отношении они служат образом позднейших скептических направлений — теоретическое сомнение очень часто является только средством выдвинуть практическую необходимость веры. Так, Пиррон рекомендовал своим ученикам почитать богов; Тимону же приписывается суждение, что повсюду, где речь идет о практических вопросах, полезно следовать общему мнению.

5. Пирроновский скепсис является кульминационным пунктом в развитии этого направления; до этого пункта позднее редко поднимались. Радикальное сомнение, одновременно направленное против опыта и мышления, сомнение, аналогичное тому, какое высказывали Пиррон и его школа, встречается в последующие времена обыкновенно только как дополнение мистико-религиозного направления, которое, с одной стороны, с целью доказать необходимость веры, выдвигает обманчивость знания, с другой стороны, с целью оправдать противоречивость религиозных догм, пытается доказать противоречивый характер знания. В этом смысле уже в схоластическом номинализме скептицизм выступил на помощь религиозной мистике; из подобных же мотивов обратились к скептицизму позднее Блез Паскаль и Пьер Бейлъ (в XVII в.) и еще позднее (в XVIII в.) И. Г Гаманн. При этом только отдельные мыслители выдвигают


сомнение, направленное как против опыта, так и против мышления; целые же школы со времени пирронизма не являются более носителями такого радикального Скепсиса, — знак того, что скептицизм уже в древности переступил свой кульминационный пункт; поэтому принципиально новое время едва ли могло прибавить что-нибудь существенно новое к аргументам старых скептиков.

6. В новейшей философии чаще выступает односторонний скептицизм, однако, всегда в лице отдельных мыслителей и не в форме законченной системы; он или, подобно сомнению Декарта, в интересах априоризма направляется против непосредственной достоверности чувственного познания, или, подобно скептицизму Давида Юма, пытается обосновать точку зрения чистого эмпиризма путем сведения известных общих понятий — как-то субстанции, причины — к соответствующим им данным ощущения. Если Ю|Л сказал о картезианском сомнении, что его, насколько возможно, быстро картезианцы устраняют, ища убежища в признании известных незыблемых понятий, то mutatis mutandis* то же можно утверждать и об его собственном так же, как и о всяком одностороннем скепсисе просто потому, что односторонний скептицизм не был бы односторонен, если бы не признавал неоспоримыми какие-либо предпосылки; к таким предпосылкам у Юма относятся, например, постоянство определенных ассоциаций, которые в основе играют у него ту же роль, какую играют у других понятия субстанции и причинности, и «вера» в существование внешнего мира, отличающаяся от признания достоверности его существования у других мыслителей только на словах, а не по применению. Поэтому односторонний скептицизм — уже более не скептицизм в собственном смысле слова; он образует только вспомогательное средство для рационализма или эмпиризма. Очевидно, им тем чаще пользуются, чем последовательнее какое-нибудь из указанных направлений пытается провести свое мировоззрение и, следовательно, отклонить притязания противоположного направления. Вместе с тем, через эти положительные цели односторонний скептицизм уже приближается к положительной форме критицизма.

* С соответствующими изменениями (лат. }.

Литература.

Секст Эмпирик. Книги Пирроновых положений. (Über die Anfangt der Skepsis vgl. a. N a t o r p. Forschungen zur Geschichte des Erkenntnissproblems im Alterhum, 1884). Блез Паска ль. Мысли. Пьер Б е и л ь. Исторический и критический словарь, статья «Пиррон».

§37. Позитивный критицизм или критицизм в собственном смысле слова.

1. Критицизм, как и всякое основное направление философской мысли, отнюдь не является внезапно, и возникновение его нельзя исключительно связать с философией, носящей специальное название критической, т. е. с кантовой. Наоборот, критицизм Канта, с одной стороны, — заключительный пункт движения, возникшего задолго до него, с другой, он — исходный пункт начавшегося от него развития, которое частью принадлежит настоящему, а не истории, частью же — будущему. Критична в известной мере всякая теория позн^ ния, иначе она не была бы рассудочной наукой, которая, в качестве таковой, должна стремиться к разграничению друг от друга истины и заблуждения. Точка зрения положительного критицизма прежде всего в существенных чертах была подготовлена в направлениях одностороннего скептицизма в тех его формах, в которых выдвинула его новая философия со времени Декарта. Тем не менее, за Кантом остается заслуга, что он, дав имя целому направлению, первый вполне сознательно понял его значение и ясно формулировал проблемы, в разрешении· которых и состоит критическая задача теории познания.

2.  Эти проблемы критической теории познания прямо вытекают из беспристрастного и свободного от предвзятых мнений положения, которое она стремится занять по отношению притязаний как эмпиризма, так и рационализма. Эти проблемы можно свести к трем основным вопросам: 1) Что в нашем познании дается эмпирически, и что возникает из наших априорных функций познания*! 2) Как соотносятся функции познания с эмпирически данным материалом в каждом действительном познании? 3) Каковы границы нашего познания сообразно с общими условиями познания, лежащими как в нас, так и вне нас.

3.  Первый из этих вопросов Кант разрешает в том смысле, что материя ощущения — данное, поэтому случайное для нашего познания, эмпирически обусловленное; общие же формы созерцаний и понятий, дающие порядок ощущениям, — априорные функции, поэтому необходимо применяемые при каждом частном познании, или «трансцендентальные» (т. е. выходящие за границы эмпирического содержания познания). К созерцательным формам, по Канту, принадлежат пространство и время, из которых последнее имеет более общее значение, так как оно, будучи формой «внутреннего» чувства, привходит ко всему содержанию нашего сознания; пространство же — форма, в которой дается порядок только ощущениям внешних чувств. Формы понятий — коренные понятия нашего рассудка, категории, — как-то количество, качество, субстанция, причинность и т. д.; эти категории мы с такой же необходимостью, как и созерцательные формы, применяем ко всему мыслимому и поэтому должны признать их за априорные трансцендентальные функции нашего познания.

4. Второй вопрос Кант разрешает в том смысле, что для деятельности функций познания всегда требуется наличность содержания познания, материи ощущений. Таким образом, не существует пустых форм познания, как не существует и бесформенного материала, ощущения, не подведенного под какую-либо форму созерцания или понятия. Поэтому для каждого действительного познания требуются материал и форма: первый должен быть нам дан эмпирически, последняя есть формирующая его, априорная трансцендентальная функция познания. Эта функция, в свою очередь, двоякого рода: созерцательная, которая всегда должна быть в форме времени, как в более общей форме созерцания, и логическая, которая состоит в подведении содержания познания под категории, вступающие в деятельность при объективно данных условиях. Так, мы подводим, например, воспринимаемый предмет одновременно под понятия реальности, поскольку мы воспринимаем его, как действительно существующий, субстанции, поскольку мы воспринимаем его, как относительно постоянный, и, смотря по обстоятельствам, причинности или взаимодействия, поскольку мы его ставим в отношение с другими предметами, и т. д. Но во всех этих случаях подведение под категорию совершается только под условием, что предмет, вместе с тем, понит мается в определенной временной форме. Так, мы можем понять предмет, как реальный, только под тем условием, что он представляет собой определенное содержание во времени; как субстанцию только тогда, когда он устойчив во времени; как причину каких-либо других явлений при условии, что они во времени следуют за ним; как стоящий во взаи-

модействии с другими предметами только тогда, когда они одновременно существуют с ним, и т. д. Таким образом, каждый отдельный акт познания слагается из деятельности двух функций, созерцательной и логической; помимо материи ощущения он предполагает определенные категории, под которые он подводится, и определенные формы времени, схемы времени, соответствующие категориям.

5. Разрешение третьего вопроса критической теории познания с чисто теоретической стороны непосредственно вытекает из ответа, данного на второй вопрос. Если бы наше познание состояло только из понятий, а не из понятий и созерцаний вместе, то было бы вполне допустимо, что категории, под которые мы подводим содержание опыта, могут также доставлять познание, выходящее за границы опыта, следовательно, неэмпирическое, трансцендентное. Но мышление в понятиях всегда, вместе с тем, созерцательно, поскольку оно предполагает созерцательную форму времени, в схемах которого должны находиться категории и соответствующие им основные законы познания; поэтому всякое познание ограничивается опытом. Следовательно, трансцендентные идеи души, мира и Бога непознаваемы; теоретические доказательства бессмертия души, за и против бесконечности мира, за и против начала мира из свободной причинности, доказательства бытия Бога — неосновательны. При этом следует заметить, что наш разум, который, как способность умозаключения, не просто выводит из определенных условий обусловленное, но пытается также подняться от данного обусловленного к его условиям, должен вследствие этой своей природы во всех областях знания достигать идеи последнего условия или просто безусловного. Это безусловное, однако, — постулат без всякого действительного содержания: оно — идея разума, а не рассудочное понятие при том условии, если мы вместе с Кантом, в противоположность разуму, как способности умозаключения, определяем рассудок, как способность создавать понятия, и видим согласно с ним сущность идей, понимая это слово г платоновском смысле, в установлении таких постулатов как последних условий. Тогда, действительно, идеи возможны в троякой форме: во-первых, как последнее условие единства внутреннего опыта; во-вторых, как условие единства внешнего опыта или причинного ряда событий, и, в третьих, как условие последнего основания бытия и мышления вообще. Эти три идеи — души, вселенной или причинного возникновения ее и Бога ложно делаются объектами трех областей знания: рациональной психологии, космологии и теологии, между тем как в действительности они лежат по ту сторону опыта и поэтому не подлежат теоретическому познанию.

6.   Так как вышеупомянутые идеи — постулаты разума, то, очевидно, в практической области они опять приобретают то значение, которое утрачивают в теоретической. Теоретическое указание на последние условия, предшествовавшие опыту, Кант видит также и в том, что в материи ощущения нам дан материал опыта, и это предполагает существование «вещей в себе», т. е. опять-таки последних постулатов безусловного, которые в мышлении должно присоединять к опыту, хотя по своему содержанию они недоступны для нашего познания. Но, как практические постулаты, такие идеи приобретают свою истину через то, что наша воля, которая, будучи чистой волевой способностью, не подчинена формам созерцания и понятия, в себе самой заключает через посредство нравственного закона, имеющего значение в человеческой совести, свободную, следовательно, безусловную причинность. Эта постулируемая свобода воли подтверждает также реальность двух других идей разума: души, как неизменной субстанции, и Бога, как морального законодателя, ибо нравственный закон требует, во-первых, безграничного простора для самосовершенствования человека, необходимого в интересах совершенного выполнения этого закона, и, во-вторых, личного законодателя. Таким образом, кантовская теория познания дополняется его этикой, требованиями, выдвинутыми ею, свободы воли, бессмертия души и бытия Бога. Но само теоретическое познание, по мнению Канта, только Указывает на эти идеи, с одной стороны, через «вещь в себе», предполагаемую для каждого эмпирического предмета, с другой стороны, через идеи, необходимо возникающие в результате деятельности разума. Мораль же дает доказательство их реальности.

7.   Великая заслуга Канта состоит в ясной формулировке основных проблем критической теории познания, но его разрешение этих проблем нельзя считать окончательным. Как бы бесплодны ни были попытки следующих за Кантом панлогических систем в построении основательной теории познания, они, без сомнения, были правы, упрекая Канта в том, что его критическая философия раздробила нераздельные функции познания на множество особенных деятельностей, выведенных не из природы мышления и его законов, а случайно выхваченных из опыта; а также и в том, что он допустил несогласную с нераздельной природой духа резкую границу между теоретической и практической философией, между областями познания и воли.

В действительности, с какой бы стороны ни подвергнуть критическому исследованию критицизм Канта, его учение вызывает серьезные возражения, а в некоторых случаях прямо бросается в таза произвольность его утверждений. Более строгое отношение к психологической природе процессов представления уже не позволяет нам понимать пространство и время, как первоначально обособленные или в действительности некогда существовавшие изолировано от материала формы, которые приводят в порядок ощущения и которые извне привходят к последним; мы требуем, чтобы было показано взаимное отношение этих форм друг к другу и к содержанию ощущений. Конечно, нельзя также ожидать, чтобы время сохранило тот же исключительный вид общей схемы категорий. Далее, внешняя архитектоника, которой категории приведены в порядок и поставлены в отношение к логическим формам суждения, дает лишь видимость систематического выведения категорий из законов мышления. Что такового в действительности нет, это ясно обнаруживается в неправильных переходах между главными категориями и в незначительной ценности второстепенных категорий, ценности, граничащей с отсутствием всякого значения. В такой же мере возбуждает сильнейшее сомнение заключение от ощущения к «вещи в себе» и связь, в которую эта «вещь в себе» ставится с идеями безусловного, добытыми совершенно иным путем. Нельзя понять, как факт, что ощущения нам даны, должен свидетельствовать о существовании действительности, независимой от нас, если мы заранее не признаем, что ощущения нам даются через какую-нибудь вещь, лежащую вне нашего сознания, если, следовательно, мы не предположим доказываемое уже доказанным. Еще менее можно открыть какое-либо отношение этого мнимого требования вещи в себе к постулатам, установленным в трансцендентных идеях, если не видеть основание к этому в пользовании обоими для общей цели, именно для разграничения мира бытия от мира явлений. Это разграничение в кантовс-кой теории познания принято без достаточного основания, так как оно не имеет ничего общего с различием формы и материала познания. В пользовании этим различием в указанном смысле, очевидно, Кантом руководило только желание уже в теоретической области подготовить тот шаг, который он позднее желал сделать при переходе в практическую философию. Однако, ему удалось достигнуть соединения обеих областей, теоретической и практической, в конце концов, только через то, что он повторил в обратном направлении тот самый переход, который сделал от явления к бытию. При переходе от явления к бытию ощущение дает основание заключать от мира явлений к трансцендентному бытию, здесь, наоборот, воля, будучи сама трансцендентным бытием, в волевом акте вступает в мир явлений. При этом «вещь в себе» из произвольного понятия вполне превращается в мистическую идею, которая не только напоминает платоновские идеи, но приближается уже к неоплатоновским представлениям об эманации.

Критицизм — самое юное из гносеологических направлений. Форма, полученная им в кантовской философии, не может быть окончательной; это тем более понятно, чтодкантовская философия не только является первой систематически проведенной попыткой подобного рода, но находится помимо этого, очевидно, под влияниями, которые сами по себе чужды теории познания: эти влияния исходили частью из более раннего рационализма, частью прямо из теологии того времени.

Литература. Кант. Критика чистого разума. 1 изд. 1781, 2 (во многих пунктах измененное и снабженное характерными замечаниями против Беркли) изд. 1787. Пролегомены ко всякой будущей метафизике. Относительно практической философии см. помимо этого этические и религиозно-философские сочинения Канта (ср. ниже § 48).

Вернуться к оглавлению

© 2000- NIV