О составе книги

СОВРЕМЕННАЯ ТЕОРИЯ СНОВИДЕНИЙ

ПРЕДИСЛОВИЕ

Этот сборник статей, большая часть которых впервые появилась в журналах, составлен по историческому и концептуальному принципу, а работы выбраны либо потому, что представляют собой особый вклад в проблему интерпретации сновидений, либо потому, что предлагают полезное и сравнительно современное обобщение какой-нибудь конкретной точки зрения.

Масуд Кан начинает этот сборник работой, написанной в 1962 г., где кратко рассматривается взаимосвязь между аналитическим процессом и классической психологией сновидения, а также соответствия между планом анализа и использованием сновидения в повседневной жизни. Развивая положения Левина и Криса, он предоставляет ценное резюме способностей эго, требующихся как для формирования «хорошего сновидения», определение которого он дает, так и для образования «хорошего психоаналитического сеанса» (Kris, 1956). Он закладывает прочную основу для понимания склонности взволнованных пациентов к злоупотреблению функцией сновидения или к ее нарушению и, соответственно, к извращению, избеганию или разрушению границы аналитической ситуации и самого анализа. Многие статьи из третьей и четвертой части этого сборника построены на аналитическом материале встревоженных и ранимых пациентов. Авторы рассматривают место функции сновидения, определяемое в ходе психоанализа у пациентов, которым «хорошее сновидение» или «хороший аналитический сеанс» даются с большим трудом.

Хотя ряд важных работ оказались не включенными в этот сборник, следует отметить, что за последние четверть века работ о сновидениях вышло мало. По мере того, как психоаналитическое мышление все больше и больше сосредотачивалось на состоянии эго пациента, а трансфер стал прямой дорогой к пониманию эмоциональной и психической жизни пациента, уменьшение роли интерпретации сновидения в аналитической практике отразилось в сокращении количества журнальных статей, посвященных сновидениям. В 1967 г. известная группа американских аналитиков, исследовательская группа Криса под руководством Чарльза Бреннера, рассмотрела место сновидения в клинической практике. Результаты ее работы были доложены Гебертом Уолдорном (1967). Они пришли к выводу, что изложение сновидения — не такая уж и уникальная форма передачи информации. Логика структурной теории личности, дифференциация ид, эго и суперэго, находящихся в постоянном напряжении, подразумевают повсеместность бессознательной фантазиии. В связи с тем, что бессознательная фантазия постоянно оказывает давление на эго, она наполняет всю повседневную деятельность и каждую аналитическую коммуникацию (Waldorn, 1967).

Во втором разделе представлены две статьи, занимающие решающее положение в дискуссии по вопросу: должно ли сновидение сохранить свое особое место в психоанализе. Исследования группы Криса предшествуют приведенной в сборнике статье Бреннера, явно выступающего за снижение значения сновидения, вместе с топографической моделью психики, в качестве основания для психоаналитических размышлений. Эта точка зрения имеет своих противников, но, вероятно, более известного, чем P.P. Гринсон*, среди них нет. Его статья, включенная в сборник, представляет резкое возражение против позиции, так четко аргументированной Бреннером. Гринсон пишет о том, что он считает отходом от волнующего богатства бессознательной ментальности. Способы передачи информации не равноценны: наилучшим окном во внутренний мир служит сновидение, идеальной формой свободных ассоциаций выступает сновидение, наилучший доступ к детским переживаниям, надежду пробудить детские воспоминания дает сновидение.

В этой статье Гринсон обращает внимание не только на тех аналитиков, которые, по его мнению, слишком

* На русский язык переведено его фундаментальное руководство «Техника и практика психоанализа» (Воронеж, НПО «Модэк». 1992). - Прим. ред.

опасаются бессознательного, но и на тех (определенных здесь как кляйнианцы), кто, на его взгляд, слишком убежден в своем понимании бессознательной фантазии, чересчур вольно трактует символизм сновидения и пренебрегает ассоциациями пациента, а значит — развивающейся связью с бессознательным пациента. Сновидение, каким бы ни был аналитический отпечаток дня или значение трансфера, представляет собой личное творение пациента, обработку его переживаний, понимание которых выстраивается в анализе, а не навязывается. Он цитирует Фрейда, часто выступавшего против псевдонаучной виртуозности в интерпретации сновидений (Фрейд, 1916: 151). Кроме того, Фрейд отмечал, что, зная личность сновидца, его жизненную ситуацию, а также впечатления предшествующего сновидению дня, интерпретацию сновидения можно произвести немедленно, при условии, конечно же, что аналитик знаком с бессознательным символизмом (Фрейд, 1916: 151-2). Однако Фрейд ясно заявляет, что такая «виртуозность» не способствует активному включению пациента в процесс анализа, как бы она ни проясняла ситуацию для аналитика.

Статьи, собранные в третьей части, объединены интересом к символическим процессам в целом, отношенем этих процессов к состоянию, к эго и, в особенности, к взаимосвязи сновидения и психоанализа сновидца. Для размышлений большинства авторов раздела характерно хорошее знакомство, а в некоторых случаях творческий конфликт с работами Мелани Кляйн. Ее исследования детской игры явились предпосылкой не только ее собственного вклада в понимание примитивных тревог и защит (Klein, 1955), но также послужили изменению и коррекции взглядов Винникотта и Биона, в свою очередь также оказавших влияние на представленных здесь авторов. К кляйновскому пониманию богатого символического значения детской игры Винникотт и Бион добавили представления об эволюции этой способности, ее становлении в ходе первичной взаимосвязи с «хорошей» матерью. То, что ребенок интернализует или обучается на собственном опыте, является способностью вмещать в себя, обрабатывать элементы влечений, думать, ждать, играть и видеть сновидения. Под влиянием Винникотта Масуд Кан вводит термин «пространство сновидения» и описывает развитие этой концепции в статье, включенной в сборник. Она

«... постепенно выкристаллизовалась из размышлений по поводу терапевтических консультаций детей Винникоттом с использованием «игр с рисунками», так достоверно и ярко описанных в его книге «Терапевтические консультации в детской психиатрии». В своей клинической работе со взрослыми я стал замечать, что они могут использовать пространство сновидения таким же образом, как ребенок использует переходное пространство листа бумаги, машинально рисуя на нем. Кроме того, для меня было важно разграничить процесс сновидения, выражающий бессознательные импульсы и конфликты, и пространство сновидения, где сновидение реализует все это».

Способность создать и использовать пространство сновидения становится целью психоаналитического процесса и признаком развивающегося психического здоровья. Обучение такому использованию — это обучение тому, как принимать собственное «я» («истинное я» по Винникотту) и жить с ним. Сновидец, равно как и играющий ребенок, в этой перспективе священен и обособлен, выразителен и ценен, прежде всего, индивидуальностью, опознание и пробуждение которой и представляет цель анализа.

Статья Ханны Сегал выделяет конструктивный, «перерабатывающий» потенциал сновидения, а затем, с кляйнианской точки зрения, автор раскрывает возможное злоупотребление функцией сновидения, особенно в анализе тревожных пограничных пациентов, борющихся с психотическими элементами своих личностей. Сегал показывает, как пространство сновидения можно использовать для отщепления и «удаления» важных эмоциональных осознаний. Для пояснения она использует предложенную Бионом антитезу между проекцией и удержанием в себе, мышлением и выражением бессознательного в поведении, переработкой и удалением, и добавляет важное различие между символизмом и символическим приравниванием. Ее анализ сновидения в аналитической ситуации наполнен кляйнианским акцентированием развития «депрессивной позиции», фундаментальным эмоциональным принятием границ «я», ограничением проективных возможностей, признанием внутренней и внешней реальности. Прийти к аналитику со сновидением для анализа, а не для того, чтобы избавиться от него, — значит принять анализ, все его ограничения и границы, равно как и творческий потенциал аналитического пространства. Такое принятие даже для «хорошего невротика» служит поводом для сожаления, несмотря на то, что дает надежду на рост реалистичности.

Введение и развитие пространственной метафоры по отношению к мысли, сновидению, игре и эмоциональному росту отмечает значительную веху в истории психоаналитического мышления. Она привносит новое измерение в понимание аналитического процесса и поддерживает заявление об особенной пользе аналитической ситуации, как сказал Масуд Кан в первой статье этого сборника. Привилегия использовать «обрамленное пространство» аналитической ситуации (Milner, 1952, 1957) позволяет вновь заняться фундаментальной задачей изучения и восстановления вмещающей (контейнирующей) способности эго. Статья Понталиса «Сновидение как объект» продвигает это фундаментальное занятие еще на один шаг вперед. Он подчеркивает добавившиеся границы, а также воссоединение с восприятием безграничности, реализуемое в приходе со сновидением к аналитику. Представленное сновидение, никогда не являясь сновидением самим по себе, так регулирует отношения, что они становятся более гармоничными, обеспечивая, с одной стороны, союз, а с другой — автономию участников. Сновидение настаивает на уединенности и тайне пациента, ограничивает интерпретацию и даже трансфер. Здесь Понталис подчеркивает, вслед за Винникоттом, роль пространства между матерью и ребенком, аналитиком и пациентом, выступает против терроризма интерпретации, угрожающего пониманию проявлений трансфера. Интересно, что в этой статье он не ссылается на Биона, чья концепция «контенгирования» восстанавливает межличностные границы.

В статье Понталиса отчасти выражена история понимания культурного и психического пространства в психоанализе. Действительно, она насыщена намеками и ссылками на историю интерпретации сновидения в рамках аналитического процесса. Понталис выдвигает собственные идеи относительно возможности извращения интерпретации сновидения, который сам по себе, напоминает он (вслед за Фрейдом), может быть злоупотреблением функцией сновидения. Неизбежная двусмысленность сна связывается с гипотезой Понталиса о том, что «каждое сновидение обращается к материнскому телу настолько, насколько оно является объектом анализа» и, конечно же, объектом опасным. Экран сновидения и модальность визуального образа обладают защитными свойствами: визуальное подразумевает расстояние, наличие объектного отношения, а не отсутствие объекта. Экран сновидения проводит границу, служащую «щитом» от травматического потрясения, границу, которую аналитик должен неукоснительно соблюдать, а при необходимости — помочь провести или восстановить, как считают Сегал, Кан, Стюарт, Гемайл и Анзье. Две статьи в этом разделе описывают случаи анализа, где сновидение восстанавливает свою функцию: в работе Гарольда Стюарта изложена эволюция способности видеть сновидение в связи с развивающейся зависимостью пациента от аналитика. Способность видеть сон соответствует росту эго, отражающему изменение в трансфере. Это очень точное описание аналитического процесса, проясняющее взаимосвязь растущего сближения пациентки с аналитиком и ее связи со своими сновидениями.

В более поздней статье Гемайла автор предлагает обширное исследование развития эго молодого шизоидного мужчины, неспособного видеть сновидения до тех пор, пока аналитик не помог ему вернуть те части «я», которые он не в силах был вынести. Аналитическое выслушивание и интерпретирование, в ключе концепции Биона о материнском удерживании, способствуют интернализации вмещающей функции пациента. Здесь Гемайл связывает такой приемник с концепцией экрана сновидения Левина, которую развивает, связывая с тактильными ощущениями ранних отношений матери и ребенка. Как указывает Гемайл, все эти элементы затрагивал Левин в работе о сновидениях и аналитической ситуации.

Работа Анзье, озаглавленная «Пленка сновидения», представляет собой главу его книги «Поверхностное* эго». Он проводит аналогию между «психической оболочкой» поверхностного эго и экраном сновидения, «пленкой сновидения», его визуальной оболочкой. Функция последней заключается в восстановлении разрывов поверхностного эго, произошедших в течение дня, повреждений от дневного функционирования (ср. представления Ференци). Он описывает анализ, где появление сновидений следует за признанием смешанных и нарушенных границ пациентки. Вслед за важным инсайтом в ее анализе, сновидения этой пациентки внезапно становятся частыми, исключающими даже аналитика из того, что он считает важным моментом ее психического развития. Восстанавливаются границы интерсубъективности, или, словами Анзье, ее сновидения сплетают «новую психическую оболочку взамен несовершенного щита». Так он описывает возвращение «я» и сновидения в концептуально обогащенное телесное эго (Фрейд, 1923), также как и концептуально обогащенный «предохранительный» щит (Фрейд, 1920).

Статьи четвертой части этого сборника отличаются тяготением к эго-психологии. Знаменательно, что эго-психологи приблизились к большему признанию значения, содержащегося в манифестном содержании сновидения, чем в латентном. Акцент Хартмана на важности адаптивной функции эго по отношению к реальности, вдохновляет это интеллектуальное развитие (Hartmann, 1939; Greenberg и Mitchell, 1983). Статья Гринсона из второго раздела явно протестует против этой перемены в психоаналитическом мышлении, переключения внимания по направлению к функции эго по овладению реальностью и против сомни-

* Здесь и далее "Skin Ego" переводится как поверхностное или кожное эго. Имеется в виду проекция эго на экран или кожу (груди). — Прим. ред.

тельного отхода от ид, жизни инстинктов и глубинных слоев психики. Этот сдвиг, каким бы ни было его влияние на фундаментальные психоаналитические изыскания, дал основу для свежих рассуждений о сновидениях. Разграничительная работа Эриксона «Специфика сновидений в психоанализе» (1954), где он изучает богатые адаптивные намеки в манифестном содержании сновидения «Об инъекции Ирме» Фрейда хорошо соответствует статьям последней части данного сборника. Кроме того, Эриксон помещает в центр психоаналитического внимания проблему идентичности. Хотя нить такого интереса уводит в поток психоаналитического мышления, принимающего целостность «я» в качестве центрального фокуса аналитического процесса, в том числе и при толковании сновидений, этот аспект взглядов Эриксона не удостоился внимания в данном сборнике. Его вытеснила более радикальная ориентация на «я» Кохута (смотрите работу Этвуда и Столороу). Подобным же образом интригующий, основанный на теории объектных отношений подход Марка Канзера, связывающий значение внутреннего объекта с формированием сновидения и пересказом его аналитику (Kanzer, 1955), имеет более непосредственное отношение к статьям третьей части.

Если внимание к интернализованным и символическим коммуникативным процессам объединяет работы четвертого раздела не так заметно, как предшествующих, то в нем зато более последовательно обсуждаются проблемы манифестного содержания сновидения, в особенности экспрессивной и интегрирующей функции. Достойно внимания, что на Эриксона, творческого человека, произвела впечатление богатая символическая многозначимость детской игры (Erikson, 1954). Однако на аналитической подготовке Эриксона больше сказалось влияние Анны Фрейд, чем Мелани Кляйн (Young-Bruehl, 1989: 176); к тому же он практиковал в Америке, где в психоаналитической среде преобладала эго-психология. Его тезис о значении явного (манифестного) содержания, наполненный художественной восприимчивостью к многозначительности детской игры, равнозначен открытому спору с

Фрейдом, упорно подчеркивавшим опасность анализа непосредственно по манифестному содержанию.

Первые две статьи этого раздела в качестве отправной точки выбирают некоторый аспект манифестного сновидения и его полезность в клинической ситуации. В своей работе Спаньярд блестяще преподносит очень полезную историю изменения позиции Фрейда к манифестному содержанию и историю развития последующих подходов к интерпретации сновидения, включая такую крайнюю направленность, как упор на разрешение проблем, имевшую сильное влияние в Америке (French и Fromm, 1964). Спаньярд утверждает, что фасад сновидения — это то место, откуда пациент начинает, и поэтому самая доступная точка соприкосновения с актуальным конфликтом. Он подкрепляет свои доводы тщательной оценкой противоречий Фрейда при анализе своих собственных сновидений. Спаньярд привлекает свидетельства лаборатории по изучению сна, чтобы оправдать свое внимание к манифестному содержанию. Эта тенденция есть и в статье Гринберга и Перлмана. Они описывают случай пациента, проводившего ночью исследования в лаборатории по изучению сна и одновременно проходившего анализ. С их точки зрения, дневные и ночные задачи эго удивительно похожи, хотя язык сновидения иной, уникально личный. Вслед за Иоффе и Сандлером (Joffe и Sadler,1968), Гринберги Перлман видят работу эго в сновидении как создание новых организаций идеального состояния «я» ради ощущения безопасности. То, что такие идеальные состояния трудно отбросить, вносит свой вклад в появление инфантильных желаний и соответствующий аспект функции сновидения.

Когда Сесиль де Монжуа (Cecily de Monchaux) спрашивает, почему пациенты приносят свои сны, ее ответы, опять же выраженные в терминах эго-психологии, проводят всякого рода хорошие адаптивные причины. Как сказал ей один пациент, сновидения, из-за своего «разорванного характера», могут выдерживать невыносимое, брать на себя часть «груза», отодвигать ощущение трансфера в прошлое, конструктивно расщеплять значение до тех пор, пока не будет возможна реинтеграция. Это хорошая и полезная форма расщепления, созидательная диссоциация, модификация ответственности и отдаление эмоционального переживания, «путь к примирению двух сторон, всегда присущих любому спору в бессознательном». В статье Сесиль де Монжуа использованы многие защитные и потенциально отрицательные характеристики деятельности эго, установленные кляйнианскими мыслителями — в частности, эвакуативная функция сна — и она находит им конструктивное употребление. Она рассматривает сон как шаг в поступательной интеграции, или, в терминах Винникотта, как переходную деятельность. Я думаю, ее работа служит прекрасным примером для сравнения со статьей Понталиса, использующим совсем иной язык и аргументы для аналогичного подчеркивания полезности сновидения в анализе.

Концепция господства соединилась с идеей связывания, буквально в форму образов манифестного сновидения, невыразимого страха перед травматическим распадом, психозом. Эта идея принесла плоды в среде психоаналитических мыслителей классической ориентации, наилучшим образом представленные в работе Сокеридса (Socarides,1980) «Перверсные симптомы и манифестное сновидение о перверсии», появившейся в недавнем разностороннем сборнике американских статей о сновидении (Natterson, 1980). В более поздней статье Этвуд и Столороу обращаются к адаптивной функции галлюцинатрной яркости образов сновидения. Пытаясь увидеть психическую цель в самой галлюцинации сновидения, они предполагают, что функция образов сна состоит в том, чтобы «упрочить центральные организующие структуры субъективной жизни сновидца». Эта функция преобладает над остальными, включая обработку противоречивых желаний, когда «я» грозит дезинтеграция или психоз. То есть, предполагая, как например Ханна Сегал (в этом сборнике), слияние конкретизированных образов сновидения и дезинтеграции границ эго, авторы приписывают иную функцию конкретизации, понимая ее как попытку усилить чувство идентичности или ощущение «я», а не как продукт разрыва отношений между «я» и объектом, символом и символизируемым. Аналитик рассматривает повторяющиеся сновидения (подобно ритуализированным, мазохистским или эксцентричным действиям) как попытки поддержать ощущение цельности собственного «я», какими бы компульсивными или жестокими они ни были. Этвуд и Столороу по мере продвижения аналитической терапии наблюдают у своей пациентки развитие способности отказаться от части своего всесилия и жестокости, способности символизировать и использовать слова в терапевтических взаимоотношениях. Интересно, что в этой статье не определено, как пациент использует аналитика, кроме того, авторы мало внимания уделяют деструктивному характеру материала пациентки.

Вернуться к оглавлению

© 2000- NIV