Некоторые аспекты истории болезни и аналитический процесс, предшествующий первому сновидению

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ПРОСТРАНСТВО СНОВИДЕНИЯ

8. НЕКОТОРЫЕ РАЗМЫШЛЕНИЯ ПО ПОВОДУ АНАЛИТИЧЕСКОГО ВЫСЛУШИВАНИЯ И ЭКРАНА СНОВИДЕНИЯ

Придя на консультацию, доктор Б. бесцветным и монотонным тоном пересказал скучную историю болезни, как если бы он представлял случай какого-то другого человека. На консультацию его направил психиатр, лечивший его отца, хирурга, по поводу рецидива депрессивных состояний. Доктор Б. подумывал о разводе, однако ощущал полное бессилие из-за колебаний и неспособности предпринять реалистичные шаги. Кроме того, он не мог найти в себе ни сил, ни желания написать диссертацию, необходимую для официального подтверждения медицинской степени. Он полагал свою эмоциональную тупость и недостаток эффективности («моя британская флегматичность») врожденной. Однако мне стало ясно, что здесь большое значение сыграл его выбор жены — женщины красивой, но эпилептического склада, с истерическим и импульсивным характером. Он бессознательно искал в ней отсутствовавшие у него самого эмоции. Тем не менее, брак его не удался, главным образом, потому, что он не мог выносить ее драматического поведения, сильного желания любви и потребности в ласке.

Хотя внешне он был привлекателен, лицо его оставалось неподвижным, вызывая в памяти образ безжизненной пустыни. Но где-то далеко в глубине просматривались психические землетрясения, отголоски которых были настолько слабыми, что для их обнаружения требовался сейсмограф. Мне пришлось спросить его о матери, и он описал ее глубоко одержимой, озабоченной чистотой своей мебели (которую нельзя было переставлять) и своих детей, а также их хорошим поведением. В ходе расспросов он признался, что у него есть сестра, моложе его на один год, но при этом утверждал, что она ничего не значит для него. Спустя несколько месяцев он упомянул, что в детстве сестра серьезно страдала анорексией, сопровождавшейся хронической рвотой, и опасность смертельного исхода служила причиной постоянных родительских забот и тревог.

После того, как я согласился пройти с ним курс психоанализа, он добавил, что очень стесненно чувствует себя в кафе и даже не может подойти к стойке и заказать себе выпить; кроме того, его голос стал таким слабым, что знакомые перестали обращать внимания на то, что он говорит. В течение первых месяцев анализа я вынужден был пододвигать кресло поближе к кушетке и наклоняться, чтобы услышать его, и отыскивать представляющие для меня интерес моменты в его однообразной, нечленораздельной речи.

Примерно после двух месяцев представления материала без признаков спонтанности или тревоги, но отличающегося холодной и сдержанной вежливостью, однажды он с ледяной и издевательской враждебностью очень громко сказал мне, что я точно такой, как его отец. У отца было очень много книг, а он как раз заметил мою полную «Британскую энциклопедию». Мы совсем не могли обсуждать то, что было важным для него. Он утверждал, что его отец интересовался только историей и архитектурой Ассирии и Вавилонии, всегда готов был читать ему лекции на эту тему, не осознавая, что эти вопросы совершенно не интересуют сына. Однажды, после короткого периода такого враждебного и несколько параноидного отцовского трансфера, он неожиданно сказал, что удивлен тем, что считает меня похожим на своего отца, поскольку с изумлением обнаружил, что я внимательно прислушиваюсь ко всему, что он говорит, а это означает искренний интерес к нему и его проблемам. Однако этот прилив положительных эмоций очень быстро испугал его, и вскоре он снова вернулся в свое тусклое «я».

Постепенно я начал осознавать, что важные части его личности были не с ним, когда он находился на сеансе со мной. Описание плохого состояния его автомобиля, едва способного передвигаться, позволило мне понять, что автомобиль представляет неосознаваемую депрессивную часть его личности. Пациент не мог предпринять необходимые для развода шаги главным образом потому, что важные инстинктивные части его личности представляла его жена. С одной стороны, он хотел избавиться от них, с другой — бессознательно боялся разлучиться с существенными аспектами Я. Эпилептические припадки и истерические кризисы жены представляли его неконтролируемую часть, пугающую и психотическую, поэтому сознательное желание (без чувства вины) смерти жены было связано со стремлением покончить с этой спроецированной на нее частью самого себя.

Потом он вспоминал свою юность. Из-за депрессивного страха родителей перед бедностью зимой, для экономии тепла, ему приходилось жить в одной комнате с сестрой. Он старался не смотреть, как она раздевается и выходил из душевного равновесия от малейшего сексуального ощущения или мысли. Но он часто наблюдал, как раздевается девушка в доме, расположенном напротив,и удивлялся, почему это так важно для него, ведь практически он не мог ничего видеть. Впервые за время анализа в его голосе прозвучал призыв о помощи или понимании. Я предположил, что один из аспектов2 его поведения представлен стремлением сохранить активную сексуальность посредством перенесения ее на объект, находящийся на значительном расстоянии; ибо в той ситуации, когда он жил в одной комнате с сестрой, он ощущал необходимость подавить свою сексуальность — и таким образом подавить жизненно важную часть самого себя. С этого момента его отношение ко мне и к психоанализу стало намного более живым.

Вернуться к оглавлению

© 2000- NIV