Наши партнеры

Classictravel.spb.ru - Отдых с ребенком в израиле www.classictravel.spb.ru.

Соколов В.: Литературное творчество
Эйхенбаум. Как работал О'Генри

Эйхенбаум. Как работал О'Генри
Надпись
Продолжение надписи

по кн "О'Генри и теория новеллы"

Как литературному ремесленнику, связанному условиями договора и необходимостью "выколачивать" гонорар, Генри приходилось писать всякие рассказы на разные вкусы - в том числе на вкусы редакторов газет и их подписчиков. Такие вещи, как "Постановление Джорджии", "Перспектива" или "Туман в Сан-Антонио", мог бы написать любой беллетрист. Настоящий Генри - в комических плутовских и пародийных новеллах, в новеллах с остро-неожиданными концами, с остроумным диалогом и с ироническими ремарками автора. Они насыщены литературной иронией, возникшей в результате осознания шаблонов - как в языке, так и в конструкции. Здесь - не простая юмористика, как у Марка Твэна; анекдот то и дело превращается в пародию, в игру с формой, в материал для литературной иронии. В этом и сказывается процесс перерождения жанра - Генри часто стоит на границе пародирования самой новеллы, напоминая приемы Стерна в его пародийном романе "Тристрам Шенди".

Начнем с языка, хотя для русского читателя эта сторона рассказов Генри, конечно, в значительной степени пропадает. Для Генри работа над языком была чуть ли не самым важным моментом. При чтении может казаться, что рассказы им писались легко и быстро - без особой тщательной обработки, без особого выбора слов. Дженнингз, сохранивший дружеские отношения с Генри и после тюрьмы, вспоминает, как Генри работал. Рассказ "The Halberdier of the Little Rheinshloss" Генри писал всю ночь и закончил его к полдню: "Минут десять первого он разбудил меня: "Вы заспались. А я дежурю", - сказал он. Когда я вошел в его комнату, большой стол, за которым он писал, был весь покрыт листами бумаги. По всему полу были рассыпаны исписанные лоскутья бумаги". На вопрос Дженнингза, всегда ли он так работает, Генри выдвинул ящик конторки: "Посмотрите сюда". Он показал на толстую груду бумаг, усеянных его крупным почерком. "Предварительных набросков он обычно не делал - садился писать тогда, когда рассказ совершенно складывался у него в голове; но работа над языком шла сложная: О. Генри был тщательным художником. Он трудился, как невольник, над словарем. Он пристально всматривался в каждое слово, смакуя каждый новый его оттенок. Как-то раз он сидел за своим столом спиной ко мне. Он писал с невероятной быстротой, точно слова сами собой бежали с его пера, Вдруг он остановился. С полчаса он сидел молча, и вдруг обернулся, удивившись, что я еще здесь. "Вам хочется пить? Пойдемте."-"Билль (мое любопытство увеличилось), вы ни о чем не думаете, когда сидите вот так?". Вопрос, повидимому, показался ему забавным. "Нет. Мне приходится разбираться в значении слов"" (9) . В другом месте Дженнингз вспоминает, как он просидел несколько часов в комнате Генри, ожидая, когда он напишет свой рассказ: "Он писал с молниеносной быстротой. Иногда он уже кончал страницу и вдруг комкал ее и бросал на пол. Потом писал опять, страницу за страницей, с редкими паузами, или сидел молча и сосредоточенно целых полчаса".

Итак, конструкция рассказа, от начала до конца (или вернее в данном случае было бы сказать - от конца до начала), складывалась в представлении Генри до того, как он садился писать - это, конечно, очень характерно и для новеллы (ср. вышеприведенные слова По и Стивенсона) и для Генри. Работа за столом шла над деталями языка и повествования. Какова же была эта работа - какими принципами руководствовался Генри и какие приемы употреблял? Основной принцип - изгнание стилистических шаблонов, борьба с "литературщиной", с гладким "средним" стилем, ирония над "высоким" стилем. Отсюда- широкое пользование жаргоном в воровских новеллах (slang), подчеркнутое игнорирование "литературности", комические своей необычностью и неожиданностью неизменно-снижающие сравнения и т. д. Нередко мы находим у Генри прямую иронию по отношению к тому или другому литературному стилю, обнаруживающую собственные его принципы. В рассказе "Дайте пощупать ваш пульс" названы даже имена. После рассказа о том, как доктор исследовал больного, Генри говорит: "Готов побиться об заклад, что если бы он употреблял фразы: "Смотрите, так сказать, отбросив заботы, вперед - или вернее в бок - по направлению к горизонту, подпертому, так сказать, вставкой прилегающего флюида", или "Возвращая теперь или скорее, отклоняя ваше внимание, сосредоточьте его на моем поднятом персте", - бьюсь об заклад, что сам Генри Джеймз в таком случае не выдержал бы экзамена" (намек на сложность и витиеватость стиля Джеймза); или там же - об описании гор: "Приближались сумерки, и горы великолепно подходили к их описаниям у мисс Мэрфри" (10) .

Те места рассказов, где по ходу повествования и по традиции требуется специальное описание, служат для Генри очень часто поводом для литературной иронии. Там, где иной беллетрист, пользуясь случаем, развернул бы свое красноречие или сообщил бы подробные сведения о своих персонажах - об их характере, наружности, костюме, прошлом, Генри или до крайности сжат, или ироничен. "Старый Джэкоб Спреггинз приехал на своем автомобиле в девять тридцать. Вам придется с прискорбием остаться без его описания. Я взяток у автомобильных фабрикантов не беру. Если бы это был таксомотор, я мог бы вам указать его вольтаж и количество оборотов" - вот типичная выходка Генри. В том же роде - описание героя: "Так как вас, наверно, разбирает любопытство относительно наружности молодого человека, то даю вам здесь описание его. Вес - сто восемнадцать; цвет лица, волоса - светлые; рост - пять футов шесть дюймов; возраст - около двадцати трех; одет в зеленовато-синий десятидолларовый костюм; в карманах - два ключа и шестьдесят три цента мелкой монетой. Описание это звучит, как полицейский протокол, но не выводите из этого заключения, что Джеймз затерялся или умер". Иной раз ирония подчеркнута пародией - Генри симулирует многословие: "Айлин была блондинкой и напоминала товары на фруктовом лотке: землянику, персики, вишни и т. д. Глаза ее были широко посажены; она обладала спокойствием, предшествующим буре, которая так и не разражается. Но мне кажется, что не стоит тратить слов (по скольку бы ни платили за слово) в тщетной попытке изобразить прекрасное. Есть три рода красоты. . . мне, видно, было на роду написано быть проповедником: никак не могу держаться в рамках рассказа".

Пародийный прием замены литературного описания протокольным, как в вышеприведенном примере, систематически проведен в рассказе "Провинция" (A Municipal Report). Этот рассказ, вообще, полемичен - как ответ на утверждение Фрэнка Норриса, что только три города в Соединенных Штатах пригодны для литературного обихода ("story cities"): Нью-Йорк, Нью-Орлеан и Сан-Франциско, а Чикаго, Буффало, Нэшвиль или Теннеси для беллетриста безнадежны. Действие рассказа происходит именно в Нэшвиле, но, вместо его описаний, в текст вставлены цитаты из путеводителя, резко контрастирующие со стилем обычных литературных описаний. Самое внедрение в текст этих цитат имеет пародийный характер. Рассказчик подъезжает к городу: "Все, что я мог видеть из окон поезда, были два ряда темных домов. (Цитата:) Город занимает площадь в десять квадратных миль; сто восемьдесят одна миля под улицы, из которых сто тридцать семь миль мощеных; водопровод обошелся в два миллиона, протяжение магистрали - семьдесят семь миль". Далее - разговор рассказчика с персонажем: "Ваш город производит на меня впечатление тихого безмятежного места. Уютный, домашний городок, где редко случается что-нибудь из ряда вон выходящее, сказал бы я. (Цитата) Он ведет с Югом и Западом широкую торговлю глиняными и печными товарами, и ежедневная производительность его мукомольных мельниц равняется двум тысячам бочек". Интересно, что пародийное или каламбурное цитирование - один из постоянных стилистических приемов Генри, давно замеченный американскими критиками (11). Он цитирует Теннисона, Спенсера и др., внося в их слова новый смысл, изобретая каламбуры, своеобразно искажая текст (misquotation) и т. д. Для русских читателей это, к сожалению, остается неощутимым, как неощутимы, большею частью, те случаи языковой игры, которые встречаются в воровских рассказах Генри и мотивируются необразованностью говорящего (напр., спутывание научных слов - в роде "hypodermical case", вместо "hypothetical").

Очень часто персонажи Генри говорят и ведут себя не так, как обычно в книгах, - и необычность эта опять-таки подчеркивается иногда самим автором. Герой рассказа "Техническая ошибка" Сам Дюрки приготовляется к совершению кровавой мести ("вендетта" - один из традиционных мотивов в американской беллетристике): "Сам вытащил и открыл костяной перочинный ножик и обскоблил кусок засохшей грязи со своего левого сапога. Я сначала подумал, что он поклянется над его лезвием в неугасимой кровавой мести из рода в род или произнесет что-то в роде "Проклятия цыганки". Те немногие вендетты, свидетелем которых я был в жизни и в книгах, начинались именно так. Но эта вендетта, повидимому, принимала другой характер. Если бы ее поставили на сцене, ее ошикали бы... В пути Сам говорил о возможности дождя, о ценах на мясо и о музыке. Вы подумали бы, что у него никогда в жизни не было ни брата, ни невесты, ни врага. Бывают настроения, для выражения которых не хватает слов даже в самом полном словаре". Любопытно, что последняя фраза, постоянно встречающаяся у старых романтиков (ср. конец "Дворянского гнезда") и мотивировавшая "невыразимость" или умолчание, служит у Генри мотивировкой необычности того, что говорят или делают его персонажи в состоянии волнения, - необычности литературной.

Надо сказать вообще, что основной стилистический прием Генри (сказывающийся и в диалогах и в самой сюжетной конструкции) - сталкивание очень далеких, друг с другом как-будто не связанных и в этом смысле неожиданных слов, понятий, предметов, чувств. Неожиданность, как пародийный прием, служит, таким образом, принципом построения самой фразы. Недаром он так избегает последовательных, добросовестных описаний, а герои его иногда говорят совершенно бессвязно, при чем такой набор фраз мотивируется особенными обстоятельствами или причинами.

Есть у Генри своего рода трактат о том, как должны говорить литературные персонажи, когда они переживают какие-нибудь душевные потрясения. Это - рассказ "Теория и практика", возвращающий нас к старинному жанру "разговоров" редактора или журналиста с писателем. Генри, вообще, нередко иронизирует по адресу редакций и редакторов; в выше цитированном рассказе читаем: "У Сама Дюрки была девица. (Если бы я хотел продать этот рассказ в журнал для семейного чтения, я сказал бы: "Мистер Дюрки был счастливым обладателем невесты.")". В рассказе "Теория и практика" (Proof of the Pudding) редактор и беллетрист встречаются в сквере. Редактор упорно отклоняет рукописи беллетриста, который следует в своих рассказах не английской манере, а французской. Завязывается теоретический разговор. Редактор упрекает беллетриста в том, что он портит свои вещи в самом кульминационном пункте: "Вы портите развязку грязными мазками вашей кисти. Если бы вы писали свои рассказы тем высоким стилем, которого требует искусство, почтальон не приносил бы вам так много толстых конвертов с возвращенными рукописями". В ответ на это беллетрист излагает свою теорию: "Вы все еще не можете отказаться от старомодного догматического тона. Если черноусый мужчина похищает златокудрую Бегги, то вы требуете, чтобы мать встала на колени, воздела руки к небесам и сказала: "Пусть небо будет свидетелем, что я не буду знать отдыха ни днем ни ночью, пока бессердечный негодяй, укравший мое дитя, не почувствует тяжести материнской мести!" . . . Я вам скажу, что она сказала бы в действительной жизни. Она сказала бы: "Как! Бегги увел чужой мужчина? Господи боже мой! Одна неприятность за другой! Дайте мне скорее шляпу, я должна бежать в полицейский участок. Почему это никто за ней не смотрел, хотела бы я знать? Ради бога, не становитесь мне на дороге, а то я опоздаю... Не эту шляпу - дайте мне коричневую с бархатными бантами. Бегги, должно - быть, с ума сошла; она всегда так боялась чужих людей. Я не слишком напудрилась? Господи, как я взволнована!". - Вот как она говорила бы, - продолжал Дау. - В действительной жизни люди не говорят белыми стихами во время душевных волнений. Они этого просто не могут. Если они вообще говорят в таких случаях, то они прибегают к тому же словарю, который они употребляют каждый день и только немного больше путают слова и мысли. Вот и все".

© 2000- NIV